Cпецпроекты

Мы больны настолько, насколько не высказаны: как главный литературный критик страны попал в реабилитационный центр


7 43648 69
Однажды директор библиотеки bOtaN Алёна Иванова попросила меня посоветовать ей лектора по литературе. Не раздумывая, я посоветовала лучшего, кого знала. После первой лекции она подошла ко мне с сияющими глазами и сказала, что он — литературная рок-звезда. Давая это определение, Алёна даже не подозревала, как была права.

Как оказалось, от рок-звезды у него не только талант и драйв, но и зависимость. Черная дыра без панацеи, и имя ей — алкоголизм.

Евгений Стасиневич — литературный критик, лектор от Бога, докторант Киево-Могилянской академии, человек, у которого есть ответы на все чужие вопросы, но нет ответов на свои собственные, после десятидневного запоя провел три месяца в реабилитационном центре.

Бахтинский карнавал, внутренняя катастрофа, литература, автотерапия и Санька-террорист — редакция bit.ua попыталась разобраться с причинами и последствиями алкоголизма.

img_9948-2

Женя, ты литературный критик, и теперь всякий раз, когда ты напишешь рецензию (особенно негативную), твои «доброжелатели» обязательно будут говорить: «К чему мне слушать алкоголика?» Ты ведь совершаешь профессиональное самоубийство, давая это интервью. Так стоит ли?

Помимо того, что мне это кажется значимой темой (не мое конкретное пребывание там, поскольку этот вопрос достаточно локален и интересен десяти людям, а то, что существует такая реабилитационная структура, причем структура разветвленная), есть момент социальной значимости реабилитационных центров как таковых. И есть момент автотерапии. Такой опыт надо проговорить несмотря на то, что это сообщество анонимное и что многие люди, которые там находились, зарекались кому бы то ни было о таком рассказывать, поскольку это унизительно и стыдно. Мне никогда так не казалось. Я понимал, почему у них возникают такие мысли, но не понимал, почему я должен молчать, если у меня есть потребность об этом говорить.

Нет, профессиональное самоубийство — это сказать: «Ребята, половину из тех книг, на которые написал рецензии, я не читал», но за мной такого греха нет. Во-вторых, я не так высоко себя ценю, чтобы думать, будто есть какой-то огромный авторитет, который рухнет под напором новой информации обо мне, — это слишком самонадеянно. В-третьих, мне хочется думать, что наша локальная литературная тусовка (с огромным количеством проблем внутри себя самой) и те люди, которые прочитают материал, разделяют личное и профессиональное. Я сам, по крайней мере, всегда так пытаюсь делать. И какими бы скандальными ни были личности писателей, стараюсь отделять их от текстов, ими написанных. Люди же, которые переходят на личности, оценивая профессиональное, мне крайне несимпатичны.

Ты говоришь «Я не считаю себя фигурой большого масштаба», но это кокетство. Ты не можешь быть неважной фигурой хотя бы потому, что у нас литературных критиков — раз-два и обчелся.

В этом-то все дело: какие-то фигуры могут казаться важными в силу контекста (точнее его отсутствия), в силу того, что нет рядом гигантов, на фоне которых они могли бы выглядеть соответствующим образом, соответствовать своим настоящим размерам. Размеры в таких условиях наших, сегодняшних увеличиваются и раздуваются, приобретают нереальные черты, потому что украинское культурное поле с большим количеством проблем, всюду белые пятна, «кадров» не хватает.

Украинское культурное поле с большим количеством проблем, всюду белые пятна, «кадров» не хватает

То же поле литературной критики достаточно аморфное, пишет несколько человек, поэтому появление любого нового имени вызывает интерес. И если человек пишет часто это становится заметным. Нужно просто понимать, в какой ситуации мы пишем и работаем. Если бы писали двадцать литературных критиков на двадцати площадках, а выделяли меня, это было бы более лестно, чем когда пишет пять людей и хочешь не хочешь, но об этих пятерых с какой-то регулярностью будут вспоминать, и обо мне в их числе. Потому частотность упоминания моего имени связана не только и не столько с моими профессиональными достижениями, но и с тем, что нас, литературных критиков, крайне мало. Все просто.

В литературной тусовке есть люди, которые не разделяют личное и профессиональное и с особенным удовольствием критикуют писателей за их личностные качества, за их поступки. Ты же понимаешь, что с этим интервью ты попадаешь в категорию людей, которых можно попрекать буквально на ровном месте?

Ну что я могу сказать? Бог им судья. Да и попрекать на ровном месте можно не только за алкоголизм, мы это отлично знаем.

Я, повторюсь, решил рассказать эту историю как минимум по трем причинам: во-первых, у меня есть потребность это проговорить, выговориться, к тому же снять «пелену тайны» с моего продолжительного отсутствия. Во-вторых, мне кажется, этот текст может быть для кого-то важен, как минимум для людей с той же болезнью, что и у меня (ведь это именно болезнь, как бы ни говорили о пороке и слабой воле). А таких людей много. И в-третьих, в этих моих размышлениях есть определенная социальная составляющая: информация о настоящей жизни реабилитационного центра, о том, что это такое и как к этому относиться.

Ну и, конечно, мне как литературному критику, человеку, периодически пишущему и думающему о механизмах культуры, очень интересно и важно проследить то, как к реабилитационным центрам и проблеме зависимости относиться с точки зрения именно этих механизмов.

Поэтому то, что могут сказать лично обо мне, меня не очень волнует:

этот «репутационный урон» неизмеримо мал по сравнению с важностью информации и этой истории. Еще раз: не моей лично истории, а всей истории в общем.

Что первое тебя потрясло в реабилитационном центре?

Нужно сразу сказать, что это не первый мой заезд в центр. Полгода назад меня уже пытались «закрыть», но оттуда я успешно бежал на второй же день.

Тогда я вообще не знал, что существует такая структура. И когда наутро я там разлепил глаза, то, конечно, был в ужасе. Потому что на окнах решетки, потому что какая-то музыка в доме включается, начинается «трудотерапия», все убирают, потом все хлопают, начинается какая-то группа. На мой вопрос, когда я смогу позвонить близким, мне сказали, что где-то недели через две, а здесь я минимум на три месяца. И отчаяние стало всеобъемлющим. Состояние тяжелой абстиненции наложилось на свойственную мне клаустрофобию. Ты начинаешь анализировать, что вообще происходит в этом доме, и это кажется смесью казармы и секты. И ты понимаешь, что тебе тут просто не место и надо бежать. На перекуре я обманул нарколога, разулся, чтобы удобнее было бежать, и побежал. Через забор. Бежал по каким-то диким местам, перемахивал через заборы, потом кубарем катился по лесопосадке, выбежал на дорогу, встретил двух молодых ребят, соврал им, что меня побили, отобрали обувь; они мне вызвали такси, дали денег и я уехал.

Друзья сразу нашли мне хорошего психолога в военном госпитале, я стал туда ходить. Подумал, что работа с психологом и пережитый ужас меня удержат, что я выпрыгну из этой истории. Как я потом узнал в ребцентре, самоуверенность мощнейший симптом срыва, ведь ты слишком уверен в своем выздоровлении и не замечаешь главного. Какое-то время меня не тянуло к алкоголю, а потом, буквально через два месяца, я себе как-то так хитро «подрассказал», что можно выпить бутылочку: до вечера запах выветрится — и никто ничего не узнает. И вот через десять дней после этой «одной бутылочки» я и оказался в реабилитационном центре второй раз. И пробыл там три месяца.

И как?

Первый день это ад. Вселенская абстиненция, ты не понимаешь, где ты, что ты. Ощущения кошмарные: все серое, тотальная безнадега, отчаяние, вина конечно же. Ты при каждой абстиненции ощущал вину, а тут вина, умноженная во сто крат: ведь ты уже дошел до того, что тебя близкие люди решили просто изолировать. И вспоминаешь, что успел наделать за эти дни, кого обидеть, что и кого дорогого потерять. Ты это все варишь в себе, тебя колотит.

Первое, что врезалось в память, — это реабилитанты, «клиенты» центра. Выглядели они, мягко говоря, необычно. Кто-то в звездочетовских колпаках с бирюльками, кто-то — с дээспэшными табличками наперевес, кто-то — с пятилитровыми баклагами воды на веревках через плечо, а кто-то и вовсе в шлеме с рогами. Один парень весом за 100 кг сидел с шиной от легкового автомобиля на шее.

Вот этот почти бахтинский карнавал потряс меня до глубины души.

Зачем пациенты ходят в этих обвесах?

Это называется «утруднения». В реабилитационном центре строгая дисциплина, порядок, правила дома, которые регламентируют почти все сферы. Не только время подъема и время отбоя или время проведения групп (собственно, ключевой части процесса), но и поведение: где что можно есть, где что нельзя. Нельзя переступать черту кухни без разрешения повара, нельзя просто взять кружку, нельзя взять сигарету в зубы, пока не спустился в подвал (он же — «курилка»). То есть всё — через «можно?». С другой стороны, нельзя оставить включенным свет, закрыть глаза на группе, не знать ее правил, стоять на месте на трудотерапии, положить ложку в тарелку до молитвы. Если прошляпил — получаешь утруднение в виде всяческих обвесов. Или же ночью пишешь рефераты, переписываешь псалмы. Я тоже ходил в колпаке, в нем мыл пол, в нем дежурил на кухне. Крайне неудобная штука: голова преет адски.

А почему ты вспомнил карнавализацию Бахтина?

Бахтин, великий русский культуролог и мыслитель, говорит, что в ситуации перманентного общественного напряжения карнавал — это территория такой исключительности, где выходит пар. Надо выделить какое-то выпадающее из календаря время, где можно все: смеяться над церковниками, властью, где можно переодеваться, где можно ходить голяком, где можно всех щипать, посмеиваться. И часто этот карнавал — именно визуальный.

Но в ребцентре, конечно, семантическая нагрузка другая. Это территория, где много всего запрещено, что обычным людям «на свободе» разрешено. Но вот эти утруднения — это во многом именно культура комичного, просто бахтинский карнавал наоборот: в Средневековье это было маркером вседозволенности, тут же — наказанием за него (хотя и с традициями тюремных наколок много общего: видя утруднение, можно понять, в какой забор, то есть проступок, въехал вчера тот, кто сегодня утруднение носит).

Но это похоже в главном: и там и там речь идет о территории исключительного. Эти люди часто чувствовали себя изгоями в жизни, теперь же они изолированы здесь (как правило, помимо их воли). Плюс там, в доме, на них надевают, условно говоря, колпаки, и они начинают отличаться уже внутри этого сообщества. Получается ситуация изъятия, выпадения и, как следствие, умноженной исключительности.

Что дают эти «утруднения»?

Таким образом создается модель социума, где за все свои дела вы должны отвечать, где есть жесткая причинно-следственная связь между действиями и последствиями.

А люди употребляющие, как правило, страшно неорганизованные, эго у них болезненно раздуто и вседозволенность становится главным принципом: вынести в ломбард родительские вещи, пить-колоться при ребенке. Отсюда и такой дискомфорт от «утруднений» — помимо того, что часто это просто нелепо выглядит.

Опиши, как выглядит реабилитационный центр.

Это бывший публичный дом. Камин, баня в подвале, кожаные диваны, розовые и голубые комнаты с большими кроватями. И это, как я понял потом, создает внутренний, дополнительный дискомфорт помимо того, который ты ежеминутно там чувствуешь. Ведь то, что происходит в доме, сама ситуация реабилитационного центра и терапевтического процесса не соответствует ситуации получения удовольствия в публичном доме. Не знаю, все ли это отслеживали, но, думаю, многие чувствовали, ощущали давление этой контрастности. Этот дискомфорт появлялся еще и потому, что нам часто говорилось: вы живете в хорошем доме, тут хорошие условия, тут ванна, тут горячая вода, свой котел, чего вы, мол, жалуетесь и так все домой рветесь? И вот эта бытовая как бы устроенность идет вразрез с ощущением внутренней катастрофы, преследующей тебя. Естественнее было бы находиться в доме с забитыми фанерой окнами и без света.

Я провела несколько суток в тюрьме, и мне хорошо понятно твое ощущение экзистенциального ужаса перед несвободой. Но я за многие годы так никому и не смогла объяснить, что там со мной произошло. Ты можешь описать эту внутреннюю катастрофу?

Да, именно состояние несвободы давит больше всего. Ты понимаешь: руководство предупреждено, что ты «побегушник». С тобой ходит «старший брат» (со всеми карантинами, то есть новоприбывшими, так), и возможности убежать из центра просто нет. Хотя я очень быстро понял, что уйти таки можно, но — ценой здоровья. Там была открытая балюстрада на втором этаже, а внизу плиточный пол. И первая мысль, которая у меня появилась, когда меня привезли, была о том, что можно отсюда вывалиться и что-нибудь себе сломать, попасть в больничку и, скорее всего, не вернуться оттуда: позвонить полиции, просто оказаться не способным к передвижению. Я внутренне приободрился: мол, всегда можно нанести себе увечье и «спетлять» отсюда.

То есть если ты о таком думаешь и тебя такие мысли подбадривают, то ясно, что мера отчаяния критическая. Первые дни был еще вариант вскрыть вены. На второй день мне передали вещи, там была бритва, которую как-то пропустили. И я, честно говоря, пробовал это сделать. Но быстро понял, что это не мой вариант. Вряд ли это можно сделать такой бритвой, да и духу у меня не хватило бы на это все, но всегда оставлял вариант про перелом ноги: вниз, в курилку, вела крутая лестница. Думал: раз не в этот перекур, так в следующий я это точно сделаю. Но шли дни, и я понимал, что мои близкие этого не переживут. Плюс это очень сильно бьет по твоему достоинству. Точнее, по его остаткам. Ну и, вывалившись с балюстрады, можно просто остаться дурачком.

img_9948-2

Ты алкоголик с 12-летним стажем и третьей стадией алкоголизма. Как это начиналось?

Это очень простая история, оттого и страшная. Начиная пить, мы никогда не знаем, где окажемся. А начиналось все, как и у многих других, где-то на первом курсе. Я до этого совершенно не пил. Я, в принципе, всегда все делал «на протесте», и когда все бегали на переменах в школе курить и глушить пакетное вино, мне это было не интересно хотя бы потому, что это делали все. А на первом курсе случилось то, что случилось: я потерял зону комфорта, так как в школе был видной фигурой, таким себе серым кардиналом при президенте школы, многие ко мне прислушивались. А когда попал в Киево-Могилянскую академию, понял, что надо строить все сначала; понял, что вокруг полно людей с амбициями, полно просто ботанов, которые всегда хотят быть в первых рядах. И вот снова эта моя тема — «сыграть на контрасте» — подтолкнула меня уйти в отказ: не буду стараться учиться, не буду рваться вперед. Ну и лень, конечно. Я трижды был на третьем курсе (правда, официально меня выгоняли только один раз).

И ты стал пить?

Да. Сначала ты пьешь (с бывшими одноклассниками, с новыми однокурсниками), на следующий день тебе паршиво, и ты месяц можешь после этого даже не смотреть на выпивку. Но с каждым разом толерантность организма растет.

И вот однажды ты просыпаешься — и тебя не воротит от алкоголя, тебе хочется еще

Ты понимаешь, что можно продлить себе веселье, снова впасть в состояние невесомости. Это не значит, что я сразу вошел в систему «два дня», но все шло именно к этому: два дня, три — и дальше по возрастающей.

Чуть позже это усугубилось смертью дяди, маминого брата. Он был для меня таким себе символическим отцом, еще одним отцом. Человеком, который очень много мне дал, человеком, который, собственно, и приобщил меня к литературе, к постоянному, перманентному процессу размышления и анализа. Он тоже был алкоголиком и в результате этого в 2007-м покончил с собой. Это, конечно, было мощнейшим потрясением. После этого обороты стали набираться гораздо быстрее.

Это какая-то большая трагедия нашего поколения, где условные отцы и отцы вообще, выросшие или жившие в 90-е, — алкоголики. Люди, чья молодость прошла на развалинах, находили утешение в алкоголе. И мы, глядя на них, вобрали в себя, помимо генетического, какой-то их поведенческий набор реакций на стресс.

Я никогда об этом не думал в поколенческом разрезе…

Конечно, какие-то модели перешли к нам от них. Уйти от невыносимой (для них) реальности, убежать в алкоголь, беспамятство. Ты собираешь, копишь и копишь все дела и проблемы до момента их неразрешимости. А потом бросаешь всё, сокрушаешься. И знаешь, куда можно уйти от этого всего, — в употребление. И на кое-какое время забыться. Да, это была абсолютно дядина схема, он часто так делал, а со временем я это отследил и в себе.

Среди нас, условной «культурной» тусовки, много крепко пьющих людей с травмами и наследственностью, но у многих нет этой «запойной» формы алкоголизма. Почему у тебя она есть?

Это комплексная история. Можно думать о наследственности, но диапазон причин куда шире. Я не хочу перекладывать всё на тяжкое бремя генетики, мол, как мне не повезло, что я вот первый раз попробовал — и сознание сработало таким образом, что дальше от этого стало невозможно отказаться. Нет, все сложнее.

Общая (общественная) точка зрения — что это безволие, что это порок такой, блажь. Но полагать так — к сожалению, заблуждение: это болезнь. Вторую стадию алкоголизма уже давно по тяжести последствий ставят наравне с инъекционной наркоманией. И тем тяжелей с ней бороться, что общество достаточно спокойно к этому относится, «легализирует» и «нормализирует» болезнь.

А корни ее часто кроются именно в подростковом возрасте — тогда, когда в силу разных причин (воспитание, взаимоотношения в школе, окружение) человек чувствует себя страшно неуверенным. И тут ему (перед дискотекой, например) предлагают выпить, стать смелее. Или он сам решает. А если он еще и предрасположен к алкоголизму, то процесс запускается чуть ли не мгновенно. Механизмы эйфорической памяти уже запустились, даже если в первый раз ты крепко проблевался. То есть корни могут быть и в слабых социально-адаптационных способностях. Комбинация социальных и психологических факторов. Плюс ареол крутости, некоего нонконформизма, тихого бунта.

Моя личность не сформировалась так, как должна была сформироваться (если говорить о некой нормальности) в нужное время. Не наступила эмоциональная зрелость. Есть такая точка зрения, что в том возрасте, в котором человек начинает пить, в таком возрасте психологически он и остается. Вот и считай.

Конечно, биологические механизмы на какой-то стадии становятся ключевыми, химия тела меняется, но одна из главных первопричин — алкоголь дает тебе невероятную уверенность в себе. Я не уверен в себе, потом раз — попробовал, и вон как прет! Как я борзо разговариваю, как я шучу, как я веселюсь, как приходит ко мне уверенность, беспечность! Это становится панацеей, рецептом на все случаи.

Посмотри вокруг: многие неуверенны.

Посмотри вокруг: многие пьют!

Когда начинаешь пить, толерантность организма к алкоголю начинает расти. Ты же ее сам провоцируешь, когда выпиваешь, — во всяком случае, вначале. В сознании запускается механизм, что это классно и здорово, организм повышенно на это реагирует, и это может быть связано с генетикой. А дальше ты уже сам, ты ведь еще и близко не в состоянии полной зависимости. Но на пути к ней. Ты просто чувствуешь, что это хорошо, и начинаешь наращивать темпы употребления, организм тебе «помогает». Соответственно, начинает расти упомянутая толерантность. Таким образом, я «дорос» до того, что в 29 лет при весе 70 кг мог выпивать по четыре бутылки водки в день. В последнем запое, например.

img_9946-2Насколько ты, кстати, похудел в ребцентре?

Советую всем съездить в реабилитационный центр.

На двенадцать. Теперь я выгляжу куда лучше: мой внешний вид больше соответствует моему внутреннему самоощущению. К тому же, сейчас я вешу где-то также, как и до начала употребления: организм как будто обнулился. Это примечательно.

По-твоему, реабилитационные центры помогают?

Это отдельная тема. Нужно понимать, что реабилитационные центры бывают разные. У меня был далеко не худший вариант: там реально шел терапевтический процесс. Но в моем центре ребята рассказывали о разном. А на группе, куда я сейчас хожу, парень, прошедший другой киевский центр, говорил, что его на втором месяце отпустили с женой в город погулять, это было похоже на санаторий. У нас, конечно, никакой не санаторий был, но, к счастью, и не Косачевка.

Косачевка  — это вообще место знаковое, место темной славы, находится в Черниговской области. Но даже наше руководство не считало это реабилитационным центром, потому что, по сути, Косачевка это трудовой лагерь, а по большому счету это просто лагерь строгого режима, где люди могут провести 6-9 лет, где, по словам многих ребят из моего центра, были случаи убийства. Понятно, что там и контингент собран достаточно специфический, то есть много совсем опущенных наркоманов и алкоголиков. Но с другой стороны, за них все равно есть кому платить, их кто-то туда сдал. То есть это люди с семьями, которых ждут, кто-то за ними стоит. Их непросто подобрали и привезли. И там главное занятие — это рубка леса. Они рубят лес, валят его, а потом пять-шесть км несут бревна в место назначения. Там порядка 250 человек, по-моему, живет. У нас, например, было около сорока.

На Косачевке все очень жестко: там физические наказания, физическое насилие, там есть такое понятие, как «горячие ремни»: это армейские ремни с пряжками, которыми бьют. Там есть подвал, в котором могут на две-три недели закрыть. Когда я забил «Косачевка» в интернете, я нашел статью про парня, очевидно, наркомана, который попал туда с подорванным здоровьем. Короче, за какие-то там проступки его бросили в подвал, вскоре после чего он умер. Эта информация вышла на поверхность, а ведь есть много такого, что не выходит, людей просто забивают до смерти. А потом могут развести руками и казать, мол, наркоманы — это категория всегда ущербная, чего ж вы хотите?

У нас был парень Коля, который с Косачевки когда-то убежал (он и из нашего центра, кстати, потом тоже убежал, поехав к зубному: у наркоманов на втором месяце неупотребления начинают «слетать» зубы). То есть, можно бежать, но нужно понимать, что вокруг шестидесятикилометровая зона, нежилая абсолютно, ближайшие села черт-те где, и все жители предупреждены, что, если беглеца увидите и сдадите, вам за это вознаграждение будет, что-то порядка ста долларов. Это так, чтоб ни у кого и мысли не возникло неправильной. Плюс куча блокпостов, все машины вдруг что проверяют. Очень жуткая история.

Отвечая на твой вопрос: вот Косачевка (или подобные места) вряд ли кому-то могут помочь, а такой центр, в котором был я – да, может, но только при условии, если человек понимает, признает свою проблему и честно хочет выздороветь. Знает, зачем это ему. Конечно, ты пообтешешься по бокам, и не слабо, но есть возможность наработать внутренний стержень, ускоренно пройти курс взросления.

Огромное количество реабилитантов сидит там от первого до последнего дня «в броне» и отрицании: «я не алкоголик/не наркоман, мне выздоравливать не от чего». Есть и те, кто проблему признают, честно о себе все рассказывают, но меняться не хотят: кто-то назло родителям, которые сдали («выйду – убью», типа такого), кто-то просто считает, что так жить лучше.

Не надо забывать: абсолютное большинство там не по своей воле, и условный договор подписали — часто под давлением — в первые часы по приезде. Можешь представить, в каком состоянии они были. Момент незаконности этого всего присутствует, и я не уверен, что государственные службы понимают реальную картину происходящего.

Какая статистика выздоровления?

Одна из самых «оптимистических» мыслей, которую нам озвучивали: 70 % из вас через три года умрут, еще сколько-то процентов будут продолжать пить, и только три-четыре процента смогут оставаться трезвыми.

И я понимаю, что эта статистика правдивая судя по количеству людей, которые возвращаются в реабилитационные центры, и тем историям, которые там услышал.

Расскажи о них.

Это могла бы быть отдельная книга. Но если вкратце — действительно, многие ребята прошли уже не одну реабилитацию: у кого-то это была третья или шестая, у кого-то даже восьмая, и длились они по шесть месяцев, по девять — это средняя продолжительность. Три месяца — чуть ли не самый минимум. Парень Саня, например, на предыдущей пробыл то ли восемь, то ли девять месяцев — и через неделю после выхода «упал», снова укололся. И за ним оперативно приехала «мотивационная группа» (процесс отлажен, родители, если что, знают, куда звонить). И вот он был совершенно не склонен винить систему — мол, что ж это я после вашей реабилитации, хоть и проходил ее рьяно и осознанно, снова стал употреблять? Для него это свидетельство силы болезни, аргумент в пользу того, что теперь надо максимально долго оставаться при организации, остаться там работать. Ведь она полностью состоит из людей, в прошлом зависимых (хотя мы и знаем, что полностью вылечиться от химической зависимости нельзя, контролируемое употребление теперь никогда невозможно; но вот всю жизнь выздоравливать, оставаться трезвым — этот вариант есть). Кстати, вот эта ситуация, что многие там не по одному разу бывают, тоже создает параллели с лагерной системой: многие знают, кто где «сидит», кто «упал», кто снова заехал, кого перевезли в другой центр. Интересно.

Почему люди проходят реабилитацию и все равно потом «падают»?

В том-то и дело: болезнь хроническая, прогрессирующая и рецидивирующая, надо все время быть начеку. Самоуверенность — практически роскошь. Человек выходит из центра, у него проблемы с социализацией, он злой на тех, кто его сдал, или же он, его сознание очень быстро начинает забывать, почему последние месяцы провел в центре, какие рекомендации ему там дали — и начинает допускать мысль, что один раз еще можно попробовать. Или заменяет наркотики алкоголем и наоборот. Или начинает думать, что травка — это вообще на фоне того, что он употреблял, не проблема. И рано или поздно (чаще рано) он снова «залазит в систему»: вливает, заглатывает и вкалывает в себя все, что только можно.

Я слышал одну трагикомическую историю: был на одном центре парень, наркоман, который очень проникся выздоровлением и немного «поехал» на проповедовании: центр-то хоть и светский (хотя есть и христианские ребцентры), но есть утренняя добровольная молитва, есть группа «ДНР» — «духовно-нравственное развитие», да и вообще вся программа «Двенадцать шагов», придуманная когда-то в США, все время апеллирует к духовности, к Высшей Силе, пусть и в самом широком смысле слова. Так вот, тот парень этим всем проникся, стал таким новым апостолом Павлом и по выходе из центра решил пойти проповедовать в самые горячие точки — в притоны. Ну, пару он таки прошел, а на третьем споткнулся: там его знакомый как раз варил ширку, тот, во время проповеди и наставлений, краем глаза заметил это, не выдержал и закричал: «Что ж ты делаешь, у тебя ж корж горит!» (это технологические нюансы, не будем углубляться, хотя я наслышан о многом). Потом они вместе и употребили. Вот тебе и гремучая смесь фанатичности с самонадеянностью.

Много колоритных людей в центре было?

Очень! С разницей в один день после меня заехал на центр Саня, кличка Террорист, метадонщик со стажем. Он перед выходом из карантина «в процесс» решил, что ему там не место, отломал ночью в курилке от лавочки ножку, из которой торчали дюбеля, и взял заложника. Приставил ножку тому к горлу, стал требовать, чтоб открыли двери. Но там такие номера не проходят. Он потом долго сидел «в отрицалове», отмалчивался на группах, но к моменту моего выхода заметно изменился, подравнялся: его даже трудотерапевтом назначили. А потом и поваром — главная должность в доме. Кстати, у него как-то было очень запоминающееся утруднение: за то, что ел конфету в зале, несколько дней носил «конфету» посерьезнее — смотанные вместе три тяжелых матраса. Все время где-то их оставлял и на следующий день снова носил.

Был еще Батя: двадцать лет употребления опиума, и в свои сорок он выглядел на шестьдесят. Тот все не признавал серьезности своей проблемы, а то, что нога уже стала отниматься, объяснял тем, что это ему «просто мак краплёный попался, не повезло». Были две семнадцатилетние девочки, Ира и Даша, — центр ведь смешанный, пять девушек там было. В четырнадцать лет Ира и Даша уже пробовали быстрые наркотики, в пятнадцать стали передозницами. Была Леся — ВИЧ-инфицированная, но очень жизнерадостная, муж у нее был на другом центре. Ей 35 лет где-то, и она, несмотря ни на что, очень хочет детей. Отличный парикмахер, у меня на голове — ее рук дело.

Одним из последних при мне привезли Костю: он с самого начала надел жесткую броню, ничего не признавал, хотя в центре был парень, Андрюха, который вместе с ним чуть ли не барыговал феном. Так он из-за своей бронелобости ходил просто в фантастических обвесах: шлем, коробка на все туловище, боксерские перчатки, две таблички, бутылка, резиновые сапоги — и все это одновременно. У Кости периодически проскакивал мат, что на центре категорически запрещено, потому ночами он писал по несколько сотен раз фразу «Моя речь будет чиста, как горный ручей». Однажды, наконец-то закончив, Костя отбросил от себя тетрадку и облегченно выдохнул: «Фух, бля!» — за что немедленно снова был «утруднен»: еще несколько сот раз переписал эту фразу.

Еще был Тёма. Я, как только приехал, сразу заметил, что есть «слабое звено»: те, над кем подшучивают и издеваются — не сильно, но все же. И вот Тёма был среди них: человек с явными проблемами, с диагнозом «шизоаффективное расстройство», который повторял странные компульсивные движения, был изрядно заторможен, в общем, во многом неадекватен. Мог закатывать глаза по нескольку часов, мог падать навзничь на группах, жаловаться на странные видения. Все говорили, что это он так «петляет», хочет себе послабление в режиме, я же настаивал, что человек болен или же его так «паяет» от таблеток. Тёма тоже об этом говорил. В общем, все заметили, что я за него заступаюсь, и как-то поставили меня при нем «старшим братом»: мол, раз ты такой Робин Гуд, то и следи за ним целыми днями.

Так мы стали ходить вместе, в общей сложности недели три проходили. Вечером я вел его мыться и стираться: Тёмыч делает свои дела, а я на крышке унитаза сижу читаю, стихи учу — решил так мозги прокачивать. Штук двадцать пять за все время выучил. Утром вел его умываться и за таблетками. И как-то, подумав, что Тёма вполне себе адекватен, потерял бдительность: заметил, что он пошел к себе в комнату и стал рыться в шкафу, но не придал этому значения. А потом захожу и вижу: стоит Тёма посреди комнаты и чем-то методично водит по запястью. Только через несколько секунд я понял, что он выломал из бритвы лезвие и стоит вскрывается. Вот представь: за окном дождь, этот «бордельный» ремонт вокруг, красивый линолеум — и на него скапывает кровь. Это был один из самых мрачных моих дней. Надеюсь, с Тёмой я еще увижусь здесь, «на свободе».

 img_0069-2

Ты сказал «слабое звено». Это официальное такое название, там существует иерархия?

Конкретно это название не было официальным, но так говорили. А иерархия, конечно, была. Было «среднее звено» — это те, у кого «положительная динамика выздоровления» и кому руководство могло доверять: ставить на ночные дежурства, еще что-то поручать. Их официально вводили в «среднее звено»: они отдельно этим звеном собирались, что-то обсуждали — не знаю, что именно, я туда так и не попал, хотя мог. Но это была принципиальная позиция. «Среднее звено» по дню писало на других реабилитантов «визию»: что-то типа короткого отчета о психо-, био-, социо- и духовной сфере каждого из нас. И друг о друге тоже писали. Многие называли их стукачами, даже ненавидели, но это не совсем правда, все сложнее. Часто они реально могли помочь. Было еще «черное звено», «кислый уголок» — тоже название неофициальное, но бытовавшее: это те, кто сидели «в бунте», ходили «черными», депрессивными, думали только о доме, «свободе» и не хотели никак работать.

А был дневной стационар — это те, кого после шести месяцев выводили на другой вид программы, но они оставались жить в доме, просто получали определенные полномочия, следили за порядком, могли иногда проводить отдельные группы. Их всегда было до десяти человек, и их уже надо было называть по имени-отчеству, что для многих тоже было заметным дискомфортом: вчера он твой кореш, а сегодня уже «Иван Викторович, можно спросить?». Были еще волонтеры (их же могли называть и вертухаями: среди них всегда было определенное количество физически крепких ребят, на всякий случай), консультанты (к ним доверия всегда было больше всего — заслужили, хорошие люди), психотерапевт, главный в доме. Я же говорю — отдельная книга…

У тебя была какая-то кличка там? Ты чувствовал себя как герой Кена Кизи в «Пролетая над гнездом кукушки» или как доктор Хаус в шестом сезоне сериала?

Да. Меня называли сначала «политзаключенный», потом «интеллигент», со временем «Стасиневич-сан» и «якудза» (я завязал хвостик на голове, осмелел).

Мне не очень нравится Кен Кизи, а вот про Хауса — да, вспоминал.
И это, видишь, опять история про раздутое эго: ты же не ставишь себя на место какого-то чмыря, а ставишь на место самого доктора Хауса — человека с проблемами, но и человека с задатками. Зависимые люди с непомерной гордыней — это частая история.

Я правильно понимаю: ты думаешь, что кому-то может помочь побороть алкоголизм история про реабилитационный центр?

Не надо концентрироваться на том, что ты можешь кому-то помочь. Я же только что рассказал историю о парне, который как раз отчаянно хотел помочь. Есть даже такой симптом срыва — «я пытаюсь заставить других быть трезвыми». Хорошо, если это попадет в нужные руки, кто-то узнает, что существует такая структура, найдет адекватный центр — и ему это в результате поможет. Но я как-то гораздо скромнее представляю цели этого разговора. Это в первую очередь автотерапия — возможность и желание высказаться. Чем меньше мы говорим о чем-то, тем больше это изнутри нарастает, забирает силы. Это касается сообщества алкоголиков и наркоманов. Но это касается и нашей культуры как таковой. Мы больны настолько, насколько не высказаны.

img_0034-2

Почему ты сравниваешь культуру и употребление, говоришь вместе о литературе и алкоголизме?

Есть такое. Будучи в ребцентре, я много думал о литературе и алкоголизме в связке, это было неизбежно. У меня на этот счет несколько версий и историй.

Во-первых, у нас нет текстов об алкоголизме. У нас есть тексты о богемном пьянстве, но это же совершенно другое. Я не говорю о реализме, я вообще не приверженец реализма. Но то, что текстов об этих проблемах не существует, — это правда. Ну, можно вспомнить Ульяненко и Дереша: второй писал о психоделических веществах, но это тоже составляющая часть какого-то богемного проекта, необходимое условие подросткового нонконформизма. То есть я не могу назвать в новой украинской литературе ни одного текста о наркоманах или алкоголиках, где бы об этом нормально говорили. Да, литература совсем не обязана о чем-то говорить, что-то освещать, но она может. Может говорить о важном, пытаться его осмыслить. Хотя бы в том ключе, что «метафизические интоксикации» — отравиться проклятыми вопросами, на которые культура все никак не может ответить, — часто ведут к интоксикациям совсем другого порядка.

Во-вторых, я думал лично о себе: «Чего ж ты все-таки попал сюда, а?» «Известно почему, Женя, — отвечал я сам себе. — Потому что ты алкоголик с двенадцатилетним стажем употребления и с запоями по десять дней». Это да, но еще почему? И кое-что вроде понял. Меня всегда привлекала тема репрессивного аппарата, советской системы, я много говорю о репрессированной литературе, обо всем, что случилось в 30-е годы, о литературе рубежного опыта. О том, как проговаривать и описывать «невозможные состояния», как говорить о том, что случилось в концлагерях.

Я ни в коем случае не сравниваю, пойми правильно, это вообще вещи разного порядка. Но я слишком много всегда об этом думал, как бы втягивая себя в эту проблематику. И сам настолько втянулся в это проблемное поле, что в результате тоже оказался в некой отдаленно похожей структуре, замкнутой и по-своему пенитенциарной: вы здесь, потому что это заслужили. Просто сейчас время реабилитационных центров, а не лагерей. Я тоже в какой-то мере стал человеком, лишенным в одночасье многих прав, изолированным, выпавшим из общества (мы ведь там совершенно не знали последних новостей, максимум — музыка по телевизору во время зарядки и трудотерапии и крайне редко футбол).  Человеком, о котором раньше только размышлял. Конечно, это немного «конспирологическая» версия.

У меня, раз уж на то пошло, есть и еще более «конспирологическая» версия.

Так сложилось в XX веке, что всегда в культуре (не без помощи государства, конечно) была вакансия человека, который должен выпасть из нормального потока жизни, чтобы увидеть это все со стороны. Посмотреть на эту культуру как бы извне. И часто это случалось именно с людьми, связанными с литературой, даже с литературной критикой. В Союзе это был, например, Андрей Донатович Синявский, который писал под псевдонимом Абрам Терц. Будучи в лагере, он взялся за книгу «В тени Гоголя», и я, кажется, понимаю, почему. Гоголь страшно боялся закрытого пространства. Уже на первых страницах Синявский пишет, что в Гоголе жило «чувство гроба», и оно его ужасало. Когда он пускался в свои безумные путешествия по Европе, он просто бесцельно колесил, и «Мертвые души», по сути, написаны в дороге. Он все время уезжал и бежал — то ли от ощущения замкнутости, то ли избегая культурной затхлости: из Украины в империю, из империи — в Европу, потом в Палестину. И Синявский, попав в лагерь, прочувствовал это состояние на себе и увидел животный страх перед ним, перед состоянием полной изоляции, в классике.

Это, конечно, версия с «натиранием медали» себе — что у культуры всегда есть вакансия, суть которой — выйти вовне, оказаться в системе если и не репрессивной, то изоляционной, выпасть из общества, из культурного поля, чтобы свежим взглядом на все это посмотреть, оценить; и вот так случилось, что именно ты эту вакансию сегодня занял. Да, в травестированном виде — нося колпак, а не катая тачку, — но все же. Что ты там будешь думать о культуре — это твои личные проблемы. Но такая вакансия существовала в ХХ веке, и всегда кто-то оказывался в этом положении — в лагере, в дурдоме. Просто времена теперь другие, на дворе ХХI век, теперь появились ребцентры. То есть причины попадания в такие места в разные времена были разные, но результат (если люди оставались живы и психически здоровы) приблизительно один: это серьезно освежает взгляд, твою внутреннюю оптику.

Я совершенно не ставлю тех людей рядом с собой, а себя рядом с ними, — Боже упаси! Но если ты функционируешь в околокультурной сфере, то помни, что в ней существуют определенные, пусть и скрытые, механизмы. И если ты думаешь о чем-то очень много и очень долго, то жди, что ты можешь оказаться в несколько подобной ситуации. Звучит гротескно, но о таком я тоже размышлял. Может, это тоже история о раздутом эго, кто знает.

img_0066-2

Давай теперь о насущном. То, что после 23:00 нельзя покупать алкоголь, может повлиять на уменьшение употребления?

Скорее эта ситуация способствует более изощренным методам нахождения алкоголя. Способствует тому, что люди, которые хотят употребить, будут больше думать об этом, будут более хитрыми, продуманными, дальновидными. Они будут затариваться заранее. Плюс появятся спекулянты. Но это не те методы, которые оттолкнут от употребления «молодых и дерзких».

То есть на государственном уровне мы ничего не можем сделать или все-таки может быть какая-то гигиена, какое-то просвещение относительно алкоголя?

Только не такое, когда тебя сгоняют в актовый зал и говорят: «Ребята, употреблять алкоголь — плохо!», а ты потом на большой перемене идешь и бухаешь.

Знаешь, нормальное просвещение должно начинаться и происходить в рамках семьи. Культурное просвещение тоже должно там начинаться, чтение книг вслух, например, — отличная штука. Также и разговор об алкоголе. Конечно, нельзя избежать темы, что многие находят в этом для себя какие-то стимуляторы для творчества, кому-то что-то действительно открывается под психоактивными веществами. Мы рассказываем детям, какой это кошмар и катастрофа, а дети потом приходят в старшую школу, и им рассказывают о писателях XIX—XX веков. И школьники понимают, что многие гениальные люди реально употребляли, начинают гениальность связывать с употреблением, и какая-то серьезная неувязка получается.

Это ни в коем случае не оправдывает психоактивные вещества, но этот момент есть. Понятно, что не все уйдут в творчество, не всем это надо, но то, что в культурной сфере, к которой мы имеем отношение, для многих это является допингом — непреложный факт. И такой допинг теоретически может привести к каким-то неожиданным результатам в плане творческого поиска. Но какая плата за это всё? Надо понимать. Тут же, следом, снова стоит говорить «но» — и показывать на даты жизни писателей или рассказывать о последствиях, о том, как они заканчивали, какими в итоге стали. Как вязко и утомительно стал писать Уильям Фолкнер, что случилось с Жаном Жене. Картинка должна быть объемная. И, конечно, надо давать понять, что есть употребление, есть злоупотребление, а есть зависимость.

Надо говорить, что на своих ошибках будет гораздо тяжелее учиться и не все это вытянут, не все потом поднимутся. У кого-то вся жизнь перевернется и пойдет под откос. На любой остановке, на любом вокзале — свидетельства последствий таких экспериментов над организмом. Меня, к примеру, сильно выбивает из себя, когда я вижу опущенных людей, бомжей-алкоголиков.

Ты как будто видишь свое будущее?

Ну да, ты можешь себя таким представить, спроецировать, как сам превращаешься в биомассу. Но, опять же, это зависит от уровня эмпатии человека. Кто-то пройдет мимо, а кого-то эта история «проштырит». Хорошо учиться на чужих ошибках, но не всегда получается. У меня не получилось.

С тех пор, как ты вышел, прошел месяц. Как обстоят дела сейчас?

Меня еще в центре подшили на три года, но это не панацея. Подшивку можно «промыть», можно даже выковырять (если это капсула) — и пить снова. Эта такая базовая подстраховка пока. По неделе я хожу на группы анонимных алкоголиков, стараюсь не заходить в места, где пьют, вечером пишу отчет о прошедшем дне — в общем, стараюсь придерживаться рекомендаций. Социализируюсь, читаю лекции, что-то пишу, теперь вот веду передачу на радио. Воспитываю дочь. Одним словом, пытаюсь жить трезво и полноценно. Это серьезный вызов. Тем интереснее его принимать. Как любили говорить в центре: «Лучше будет, легче нет».

Ну а если это интервью все-таки окажется профессиональным самоубийством, как ты говорила вначале, то я могу в авральном режиме накормить пятьдесят человек — был там в последнюю неделю поваром. Братьям моя стряпня нравилась, а это серьезная похвала. Могу мыть большие площади на скорость: все-таки три уборки дома в день — это тебе не шутки. Хотя свою книжку о Гоголе я в любом случае напишу.

Фото: Дима Ромас

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Написать комментарий

Такой e-mail уже зарегистрирован. Воспользуйтесь формой входа или введите другой.

Вы ввели некорректные логин или пароль

Извините, для комментирования необходимо войти.

7 комментариев

сначала новые
по рейтингу сначала новые по хронологии
1

"ситуация реабилитационного центра и терапевтического процесса не соответствует ситуации получения удовольствия в публичном доме".

Ситуация у публичном доме, если что, --- это безвыходность, торговля людьми и насилие.

2

Пойдёт.

3

Слава богу концлагерь Косачевку закрыли...когда освобождало СБУ слёзы на глазах были...второй месяц на свободе а голова ещё в порядок не стала...

4

Женя, це новина!
Ти, виявляється не тільки красівий і розумний, а ще й залежний і... сміливий.
Добре, що проговорюєш такі теми!
Дізналася з розмови про тебе багато. Хоча ми років і років були в одній КМА-шній філологічній упряжі. Тіки ти про то не розказував (ні про школу, ні про інше), ти завжди лише про книжки розказув (непрограмні). І як ти це робив! Тепер я вловлюю зв'язок між тобою й підлітковою іпостассю сірого кардинала :) Ох да, у багатьох з нас в ті часи впала корона. Але нічого, й без неї непогано. Світ за локальними групами - друзі, школа чи універ - великий і йому пофіг, хто ти був досі. Себе постійно треба створювати по-новому. А інколи треба вміти змішуватися з масами і давати собі спокій. Для запобігання неврозам :)
Про тебе: твій інтелект не можна ніяким алкоголізмом прикрити. В уні ти був особливим (може, ледарем і точно не продуктом системи) - і за це я тебе абажала, да :) !
Важливо говорити про слабкі сторони особистості. І про залежності, і про фобії. Ми всі слабкі люди. Твій приклад - це доведення того, що сортувати по шухлядам - і дєло закрито - помилка і тупе спрощнння.
Важливо сприймати особистість цілісно. Он, Френк Сінатра, також мав період запою, а потім все міняв дружин. "Падший чєлавєк!", - подумав би совєтскій человєк. А нє :) Пройшовши усі свої шляхи, він дав світові такі прекрасні платівки! Він просто did it his way.
Сам факт, що ти розповів про закулісся цієї установи - в цьому є щось літературне, ехо від Cuckoo's Nest.
А твоя літ.критика вишукана.
В цілому, Женька, ти ніколи не розчаровував! :)

5
Dmytro Vasylets

если Евгений перестал развиваться, когда начал пить, то за пару месяцев реабилитационного центра он доразвился сполна.:)
так держать, и спасибо за отличный текст на больную тему.

6

Спасибо за интервью.
Когда обсуждали украинские тексты об алкоголизме, меня удивило, что не вспомнили "Подвійний Леон. Історія хвороби" Издрыка... Или он из тех, что о богемном?

7
navernoevera

я сначала оставила сердечко, типа, супер. это смело, это по-настоящему. но к вечеру не отпустило и даже потяжелело. парень мой ровесник. и есть еще одно общее. я недавно обнаружила у себя все признаки третьей стадии. после чего я конкретно испугалась. я не признала проблему, но делала и по сей день делаю все, чтобы оставаться трезвой. только сегодня я посмотрела этому всему в лицо.
умные, красивые и алкоголизм - это почему-то не вяжется. потому что потом происходит черта невозврата и ум и красота просто исчезают, как не было. когда-нибудь поймут одну из истинных причин алкоголизма. это сверхчувствительность. нежные души.
что еще хотелось передать.. это как пепелище..выжженная земля. на которой раньше росла зеленая, свежая трава. так вот, что бы не происходило, держи в уме свежую сочную зелень, держи жизнь. если хочешь жить, вытесняй мертвое живым.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: