Cпецпроекты

Говорит психолог: мы все инвалиды


0 2718 149
В новой рубрике «Оператор здравого смысла» мы спрашиваем о счастье, боли и смысле жизни людей, чья профессия задавать вопросы — психологов. В этом интервью мы поговорили с Юлией Белькиной о самом стыдном и страшном, а также о вопросах профессиональной этики при работе с травмой и ситуациях, когда психотерапия не работает.

Юлия Белькина — психолог, гештальт-терапевт, супервизор. Ведет частную практику с 2005 года. Специализация: работа с кризисными состояниями и психологической травмой, эмоциональной зависимостью, страхами, депрессивными переживаниями.

В начале профессиональной практики я пыталась лечить все, что движется -родственников, близких, людей на улице. Сложно было удержаться, например, когда видела, как ссорится семейная пара, а я понимаю, почему и к каким проблемам это приведет в будущем. Казалось, стоит только правильно объяснить — и они сразу всё поймут, примут меры, а потом еще и поблагодарят. Но это, конечно, не так.

Раньше я была уверена, что психотерапия может помочь любому. На самом деле существует множество ограничений. Бывает, люди приходят с одним запросом, например, проблемой в отношениях в семье или паническими атаками, им кажется, если устранить эту проблему, в жизни все наладится. Но во время терапевтической сессии выясняется, что за симптомом скрываются глубинные проблемы, и для того, чтобы избавиться от них, нужны серьезные личностные изменения. И когда ты показываешь человеку: смотри, вот реальность, вот как ты живешь, а это как ты хотел бы жить, и одно не соответствует другому, — то бывает, слышишь ответ: «Это правда, но я не готов меняться».

Разные бывают причины для такой позиции. Кому-то страшно, кому-то важен любимый невроз, а бывает, что ценности держат. Например, приходит женщина с жалобами на семейную жизнь. Обид много на мужа, злости. Начинаем прояснять, выясняем, что там очень много контроля, обесценивания и даже угроз со стороны мужа. Когда женщина пытается ему сказать о своих переживаниях, муж ее или игнорирует (Я устал, оставь меня!) или обесценивает ее слова (Ты  все придумала, с жиру бесишься!). Я разворачиваю  картинку ее жизни, называю вещи своими именами, говорю, что поведение ее мужа — это эмоциональное насилие. А женщина благодарит и уходит из терапии. Говорит: буду терпеть, боюсь его потерять. Потому что у них ребенок, потому что она 15 лет не работает, потому что не верит в себя (Кому я нужна такая!). И тут я бессильна. Это выбор, и возможно, наилучший выбор для нее. Убеждать бесполезно.

Так случилось, что я много работаю с травмой насилия, сексуальной травмой и травмой инцеста. К сожалению, у меня самой есть опыт эмоционального и физического насилия, к счастью,  он пережит, переработан, и эти раны души давно превратились в зажившие шрамы. Думаю, это важно для работы. Мне есть чем сочувствовать клиентам, я бываю глубоко затронута их историями, и мне понятны их страх, гнев, стыд и боль. В то же время я в состоянии не сливаться с их переживаниями и сохранять устойчивую профессиональную позицию, создавать пространство безопасное и целительное для клиента и не разрушаться самой.

Когда на  конференции я одной из первых в профессиональном сообществе сделала доклад об инцесте, ко мне подходили некоторые коллеги и говорили: «Очень важная у вас тема, но узкая, не так много людей, наверное, сталкивается с подобным опытом». К несчастью, они ошибаются. На самом деле таких травм полно.

Возможно, где-то имели место не прямые сексуальные действия взрослого по отношению к ребенку, но это было вокруг и около, так или иначе касалось  нарушения эмоциональных и телесных границ, грубого и жестокого использования.

ТАКЖЕ ЧИТАЙТЕ Вынос мозга: психология под микроскопом
5273 3 159

Работа с травматиками не может быть постой, тем более, если речь идет об инцесте. В таких людях очень много страха и недоверия, они часто обесценивают сопереживание, внимание, заботу. Как правило, они  просят о помощи и тут же ее отвергают. Стоит мне проявить внимание, они всем своим поведением говорят: «Нет, нет, уйди». Потом снова зовут. И так может продолжаться очень долго. Но они имеют на это полное право, с ними очень плохо обращались в моменты, когда они были совершенно беззащитны.

У начинающих терапевтов много страха перед работой с травмой насилия. Это понятно. Я провожу практические семинары для них на эту тему. Количество боли, которое актуализируется во время терапии, зашкаливает, интенсивность сложных чувств (гнева, стыда, вины, страха) очень высокая. Терапевт бывает напуган и шокирован историей, которую рассказывает клиент. Хочется скорее помочь, облегчить его состояние. Но самое сложное и важное, на мой взгляд, это оставаться рядом, просто быть, давать возможность процессу переживания течь в своем темпе, не отстраняясь от страдающего человека, но и не пытаясь преждевременно высушить его слезы и утешить.

Конечно, я не ставлю себе цель спасти всех травматиков в мире. Хоть спасатель и просыпается во мне довольно часто, приходится усилием воли его останавливать. Я не могу резко поменять все общество в целом, реально сделать только то, что в моих силах. Ближайшая цель — создание специальной терапевтической группы для жертв насилия.

Одно дело — индивидуальная работа с терапевтом, и совсем другое — группа. Когда человек видит других людей, которые прошли через тот же ад, что и он, это помогает справиться со стыдом и почувствовать себя в безопасности.

Клиенты, столкнувшиеся с травмой насилия в детстве, часто очень образованные и начитанные, они прекрасно разбираются в психологии и сами себя анализируют. Но это им все равно не помогает. Потому что важно не просто сказать «мне было больно» или «я в гневе», а пережить это чувство рядом с другим неравнодушным человеком и, что очень важно, не травмироваться заново.

На самом деле глубокую рану в ребенке оставляет не столько само событие, сколько реакция окружающих, отсутствие поддержки. Если после того, как произошло насилие, рядом оказалась мама, которая пожалела ребенка и наказала обидчика, травмы не будет. А вот если она сказала «ты сам виноват» или «не выдумывай» или «ты преувеличиваешь», тогда в ребенке образуется огромная черная дыра, с которой он повзрослеет и проживет до конца своих дней, если ему не будет оказана помощь.

У большинства людей стыд и страх отвержения блокируют возможность пережить травмирующее событие и соответствующие сильные чувства. Попытки разделить свою боль с другими людьми, в том числе близкими, нередко оказываются безуспешными, а зачастую приводят к ретравматизации. Обычным людям трудно бывает оказаться в таких переживаниях. Они могут пугаться, испытывать вину за то, что ничем не могут помочь, или стыд за то, что в их семье случилось нечто непривлекательное. Кто-то может обесценивать событие и глубину чувств жертвы (Подумаешь! Всех били, и ничего). Кто-то может обвинять жертву в том, что она сама виновата и спровоцировала насилие.

Так часто бывает с жертвами сексуального и домашнего насилия. Прошедший в соцсетях флешмоб #янебоюсьсказать показал, насколько актуальна эта тема. Думаю, для тех, кто рассказывал о себе, это действие было небезопасным. Потому что неизвестно, на что нарвешься в сети: может, на поддержку, а может, и на новую агрессию в свой адрес. Именно поэтому я призываю людей заботиться о себе и делать это в безопасном пространстве, где есть доверие и принятие.

Потому и нужен профессиональный терапевт, который, работая в индивидуальной или групповой сессии, знает, как обращаться с чужой болью максимально экологично.

Профессию психотерапевта я освоила после тридцати лет. До этого было первое высшее образование в Российском экономическом университете им. Плеханова — выбор родителей, они мечтали меня видеть банкиром или главным бухгалтером. Я же в юности хотела только одного — поскорее на свободу.  Это был период подросткового бунта, затянувшийся на долгие годы.

Дальше была работа танцовщицей, я ездила по ночным клубам, выступала, придумывала костюмы, постановки и радостно не оправдывала ожидания родителей. Первое знакомство с психологией случилось на курсе по НЛП, куда меня зазвали друзья. Это не совсем психотерапевтическая школа, скорее технология. Достаточно эффективная в хороших руках, но мне не хватало теоретической базы и нефункционального человечного присутствия в жизни другого.

Мне захотелось разобраться в том, как устроена человеческая психика, глубоко и основательно. Поступила в академию практической психологии при МГУ им. И.В.Ломоносова. К студентам последнего курса приглашались представители разных психотерапевтических школ, у нас была возможность увидеть, как работает каждое направление.

Я сразу интуитивно потянулась к гуманистической традиции. Впечатлила психодрама, понравилась телесно ориентированная психотерапия. Кстати, я довольно много работаю с телом и телесностью в рамках гештальт-подхода.

Настоящий прорыв случился, когда к нам на курс пришла Елена Калитеевская и создала гештальт-группу на 50 человек — огромную, до сих пор удивляюсь, как ей удавалось держать всех в фокусе. Я сразу поняла, что влюбилась в направление. В гештальт-подходе была такая глубина и качество общения, которое я не встречала нигде ранее. Это было про честность, про возможность быть самой собой. Как все травматики, за долгие годы я научилась быть послушной и удобной. А тут оказалось, что можно испытывать самые разные чувства, в том числе и те, за которые раньше было стыдно, и за эту искренность не ругают, а наоборот, поддерживают, и ты видишь, как это тебя меняет в лучшую сторону. Все это очень вдохновило.

Позже я осознала, почему откликнулась моя душа. Философия гештальт-терапии предполагает холистический (целостный) подход. Это значит, что человек есть нечто большее, чем сумма его мыслей, чувств, ощущений, поступков. Мы не раскладываемся на составляющие, каждый из нас есть нечто удивительное — космос, потенциал, который мы и сами до конца не осознаем. И только в глазах значимого другого мы появляемся и узнаем себя каждый раз по-новому. Вот это внимание к уникальности, к субъективной реальности человека и в то же время к отношениям, к ситуации и контексту мне очень близко.

Первые две ступени гештальт-программы я отучилась в Москве, потом приехала на одесский интенсив в Затоку и встретила там будущего мужа. Так и осталась в Одессе. Сертификат психотерапевта получала уже здесь. Здесь родился наш ребенок.

В последнее время очень много пишут о зрелых отношениях близости, в которых два самодостаточных и независимых человека соединяются вместе ради счастья и совместного движения к общей мечте. Но по-моему, такого просто не существует в природе. В том смысле, чтобы отношения были идеально счастливые, идеально зрелые и при этом никто никого не боялся потерять. Всегда есть перекос в ту или иную сторону.

Я замужем за психологом, и у нас всё «как у людей»: бывает, мы  ругаемся и хлопаем дверьми, иногда я сильно на него обижаюсь, а бывает, что обижаю его.

Никто из нас не может сказать наверняка, будем ли мы вместе до конца дней, мы каждый день делаем выбор.  Наверное, повезло, что мы оба гештальтисты и разговариваем на одном языке. Не знаю, как складывались бы отношения, будь мой муж психоаналитиком.

Как и в любой профессии, в работе психотерапевта есть свои плюсы и минусы. С одной стороны, ты развиваешься и начинаешь лучше понимать людей, с другой — неизбежно сталкиваешься с чувством одиночества и бессилия.

Раньше при общении с близкими и друзьями я предпринимала все новые и новые попытки достучаться до них, объяснить, как они сами себе портят жизнь. Переживала, злилась. Мне понадобилось восемь или девять лет, чтобы выключить этого внутреннего спасателя.

Сейчас, даже если меня кто-то провоцирует «ты ж психолог!», спрашивает совета, я очень осторожно с этим обращаюсь. Этический кодекс запрещает работать с родственниками и друзьями, а также людьми, с которыми есть разные отношения вне терапии. Это не просто так. Психолог должен посвящать свое время, опыт, чувствительность и усилия изменениям, которые нужны клиенту, а не ему самому! Но с близкими мы видим картинку отношений изнутри, мы неизбежно чего-то хотим друг от друга, у нас есть представление о том, как близким «хорошо жить», и это нормально, это нельзя, да и не нужно «выключать».

ТАКЖЕ ЧИТАЙТЕ Вынос мозга: почему переживание лучше, чем контроль
3094 3 99

Психотерапевт не должен использовать клиента в своих интересах, непрофессионально ожидать от клиента любви или благодарности. Простой пример: моя близкая подруга собралась уехать жить в Америку и делилась со мной переживаниями. Мне было крайне сложно поддерживать ее. Одна часть меня радовалась за нее и говорила «все получится!», другая ужасно не хотела ее отъезда. Как я смогла бы ей помочь, обратись она ко мне за профессиональной помощью?

В начале практики я была полна азарта. Казалось, что любую проблему можно решить, любого клиента можно привести к счастью и психическому здоровью. С одной стороны, терапевтический азарт дает стимул к росту: можно думать про клиента целую неделю, перечитать кучу книг по его тематике, вдохновлять его самого во время сессии. Для некоторых клиентов это будет на пользу, например, для тех, кто отчаялся, кто испытывает большой дефицит энергии. Но других это может пугать, может казаться, что терапевт их торопит или ему зачем-то сильно нужны их изменения. С опытом приобретается некоторый цинизм, не в смысле равнодушия, но более реалистичного взгляда на вещи.

Одна из теоретических основ гештальт-терапии — это парадоксальная теория изменений А. Бейссера. Простыми словами, она означает, что изменения происходят, только когда человек обнаружил и признал то, кем он является сейчас. Поэтому, прежде чем хотеть что-то изменить в себе, надо понять, кого меняем. В одной из учебных групп я встретила девушку, начинающего психолога. Она передвигалась в инвалидной коляске и имела заметные дефекты тела. При этом она была одета всегда, как кукла Барби, в ярких платьях, блестящих туфлях, бижутерия, макияж. Девушка избегала говорить о своих особенностях, делала вид, что она такая же, как все. Все это выглядело как попытка замаскировать ее инвалидность, но только подчеркивало телесную болезнь. Цена этого — стыд и неловкость, который чувствовали другие в ее присутствии и не осознавала она сама. Вот здесь хорошо бы признать реальность, то, что есть, а потом, отгоревав и приняв это, искать изменения и новые смыслы.

Это просто яркий пример, и это касается нас всех. В каком-то смысле мы все инвалиды. У кого-то нет ноги, и это навсегда. Кого-то мама не любила, кто-то потерял друга, молодость, семью. И это тоже навсегда. Это стоит признать, и тогда возможно будет двигаться дальше.

Ко мне обращаются как мужчины, так и женщины. Думаю, проблемы не делятся по гендерному признаку. Все хотят любви, признания и самореализации, все боятся раниться.

Мне не очень нравятся попытки  разделить психику  на мужскую и женскую, думаю, отличия если и есть, то сильно преувеличены. Различия  больше связаны с особенностями конкретного человека, мы действительно все особенные, с уникальным дизайном травм и личностных ресурсов.

Что касается тренингов по развитию женственности или сексуальности, я не совсем понимаю, про что это. В том смысле, что я как психотерапевт воспринимаю человека как единое целое со всеми его чувствами, желаниями, мыслями, со всей его телесностью.

А если взять и выделить одну часть человека, например, сексуальность, и начать ее «прокачивать», то это может быть в лучшем случае малоэффективно, в худшем — опасно.

Проблема многих людей в психологической незрелости. Именно такие клиенты, как правило, и приходят на тренинги в надежде на быстрые изменения. Они не хотят ждать, им, как детям, нужно все и сразу. Другая категория людей, попадающих на «нехорошие» тренинги — это травматики. Если ребенка отвергали, использовали, насиловали, нагружали непомерными ожиданиями, детская психика не справлялась с этой нагрузкой. Многие из этих людей рано повзрослели, но ценой этого взросления стала нечувствительность к себе — своим желаниям, ощущениям, чувствам. Такие люди как будто заморозились в том возрасте, в каком была нанесена травма. Им нужна длительная терапия, постепенное восстановление чувствительности, им нужно психологически подрасти в процессе и добрать то, чего они были лишены в детстве.

Тренинги по прокачке сексуальности (или других качеств) могут привести к ретравматизации. То есть повторяется детская история, когда ребенка использовали в какой-то роли, относились к нему функционально, не считались с его возрастом и потребностями. Это опасно. Меня вообще пугает такой повсеместный интерес к сексуальности. Человеку не нужно столько секса, сколько о нем сейчас говорят. Как правило, секс становится суррогатом, заменителем тепла, нежности, признания. Сейчас проще говорить о сексе и возбуждении, чем, например, о том, что мы нуждаемся в другом человеке, в его любви и очень боимся отвержения.

В культивации сексуальности или мнимой женственности есть еще одна идея, которая мне отвратительна, — манипуляция. Например, если я хочу чего-то от мужчины, я должна его соблазнить или правильно ему что-то сказать, или подыграть ему, или как-то еще на него воздействовать, но прямо не заявлять о своих чувствах или желаниях. Многие люди так живут и без всяких тренингов, вот только вряд ли подобные отношения можно назвать близостью.

У меня в практике есть ЛГБТ-клиенты, хотя их немного. Среди психологов до сих пор ведется много споров о том, считать ли это нормой или отклонением от нормы, зависит ориентация от биологических факторов или социальных. На эту тему можно спорить очень долго. Важно другое: ЛГБТ-клиентов волнует все то же, что и всех: потребность в любви, самореализации и самоактуализации. И во всех этих вопросах любой профессиональный психотерапевт должен уметь оказывать помощь. К сожалению, в нашей стране к этому добавляется  еще проблема стыда и адаптации в социуме.

Человек всегда погружен в некий контекст. Как говорят в Одессе, это две большие разницы, где обнаружил человек свою гомосексуальность — в Дании или в Украине. У меня был приятель, сосед по общежитию. Он понял, что ему нравятся мальчики, в пятом классе, а признался  в этом мне первой, когда ему было 20 лет. Он приехал из города Сургут. Представляете? Начало 90-х, Сургут, мальчик-гей. Его там могли убить. Я это к тому, что он адаптировался к той ситуации наилучшим образом на тот момент.

ТАКЖЕ ЧИТАЙТЕ Вынос мозга: кто здесь нормальный?
2757 0 97

Если ко мне обратится мама дочери или сына с ЛГБТ-ориентацией, я буду узнавать, какие ее ценности задеты, что происходит с ее чувством стыда. Если я ей сразу скажу: «Ой, да какая  проблема?! Это совершенно нормально, посмотрите, сколько в мире гомосексуальных людей», то, боюсь, это будет преждевременно. Пусть переживет этот шок, пусть погорюет. Моя задача — поддержать человека в его переживании и помочь найти выход из кризиса.

Мы все неизбежно ожидаем чего-то от своих детей, строим насчет них планы. Когда ожидания не оправдываются, родители чувствуют боль, и это нормально. Необязательно, чтобы речь шла именно о гомосексуальности, возможно любое несовпадение желаемого и действительного. Например, кто-то надеется, что сын станет гениальным математиком, а он выбирает профессию художника или ветеринара. И для какого-то родителя это тоже трагедия. Непрофессионально будет относиться к такому переживанию высокомерно, обесценивать его.

Даже если бы мне дали миллион долларов,  я бы все равно занималась тем же, чем и  сейчас. У меня нет амбиций создать собственное направление или психотерапевтическую школу.

Это большое счастье — найти любимое дело, а еще мужа, который тебя поддерживает и разделяет любовь к профессии. Думаю, мне очень повезло. Хотя большой вопрос — где заканчивается везение и начинается осознанный выбор.

Фото: Андрей Рафаэль

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Написать комментарий

Такой e-mail уже зарегистрирован. Воспользуйтесь формой входа или введите другой.

Вы ввели некорректные логин или пароль

Извините, для комментирования необходимо войти.
Рекомендуемое
 

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: